Цветок душистых прерий…

08:02 — 30.08.2017

Людмила Добролюбова, Бор

Цветок душистых прерий…

Автор фото: Фото из семейного архива

Цветок душистых прерий…

08:02 — 30.08.2017

Людмила Добролюбова, Бор

Я прожила рядом с ним 32 года. Он заменил мне рано умершего отца, поддерживал маму и меня. Он стал моей первой потерей: умер на моих руках. Его именем я назвала сына. Это мой любимый дед – Николай Яковлевич Драницын. Отчим моей мамы, по крови – ничего общего. Сейчас я чётко понимаю: не в крови дело.

Девчонка, ты меня не бойся

Моя бабушка Зинаида осталась вдовой с ребёнком на руках в 1948 году. Её муж прошёл две войны – финскую и Великую Отечественную. Был тяжело ранен. В 30 с небольшим лет мой родной дед стал инвалидом 1 группы. Он умер через три года после Победы.

Драницыны жили на улице по соседству, забор в забор. Старший сын Николай с 1939 года был в заключении. Водитель, он передал управление грузовой машиной своему рабочему, и тот совершил наезд со смертельным исходом. Молодые люди скрылись с места происшествия. Суд приговорил Драницына Николая Яковлевича к пяти годам лишения свободы без поражения в правах. Дед отбывал срок в строящемся Норильске и домой вернулся только в 1947-м. Невеста его не дождалась. На предложение матери поискать другую Николай лишь отмахнулся: «Не надо никого искать. Засылай сватов к Зинаиде». Бабушка, недавно схоронившая мужа, дала согласие. Моей маме тогда было восемь лет.

Она называла деда папкой, но особой близости между ними не было.

А потом мама вышла замуж, родилась я. И хоть жили мы в доме отца, папина мама, когда моей пришла пора выходить на работу, водиться со мной не стала. Тогда родители пришли к Драницыным.

– Зинаида водиться не будет, – решительно заявил дед.

Мама заплакала. В сенях их догнала бабушка: «Приноси завтра». Так я получила законную прописку в этом доме. А через несколько дней бабушка стала свидетелем такой сцены. Дед, делая пальцами «козу», разговаривал со мной:

– Девчонка, ты меня не бойся, я тебя не обижу.

Дед прошёл через многое. Знал голод, холод, не раз смотрел в глаза смерти.

Скажу честно, я его и не боялась. Лет с трёх помню своё любимое занятие – прятаться на дедовой кровати за дедову спину. Потом он звал бабушку, и она меня долго искала – с причитаниями – и наконец находила. Я визжала от удовольствия, на душе было уютно, спокойно и весело.

Ешьте, братцы, кто сколько хочет…

Именно с дедом мы пели песни. Необычные – из его лагерного прошлого.

Цветок душистых прерий,

о, как вы почернели.

У вас загар совсем не натуральный,

Наверно, вы живёте в коммунальной…

Я не знала тогда, что такое прерии, коммунальная, но пела громко и, как мне казалось, проникновенно. Нас никто не останавливал. Деду вообще никто не перечил, и мы чувствовали себя хозяевами в доме и в жизни.

Человеком дед был размеренным. Всегда вставал по часам, отрывал листок с датой прошедшего дня на численнике, уходил на работу. Вечером читал газеты, любил, чтобы все ужинали вместе, а по воскресеньям и обедали. В еде он был неприхотлив, главное, чтобы было первое, второе и компот. Из первого бабушка вынимала мясо и копила его для пирогов в воскресенье. Пироги с мясом и подливой были её фирменным блюдом. Вынет их бабушка из русской печи, покроет льняной салфеткой, дед тут как тут – контролирует. Через час бежит ко мне: «Пойдём пироги-то есть».

Мы держали корову, поросят, кроликов до сотни, кур, коз. За животными дед ухаживал обстоятельно. Однажды бабушка попала в больницу, а дома свинья принесла 13 поросят. Дед кормил их щедро. Наведёт таз, поставит и говорит: «Ешьте, братцы, кто сколько хочет!» От переедания поросята покрылись шишками, раздулись в боках, а фраза «Ешьте, братцы, кто сколько хочет!» стала нашей семейной, всем понятной фразой.

С кошками и собаками у деда отношения были особые. Прежде чем сесть за стол, он сначала всех должен был накормить, причём до отвала. Был у нас чёрный кот Цыган. Жил долго, ни разу не подав голоса. И однажды я прищемила ему хвост. На крик сбежались все. Дед удивился: откуда у Цыгана голос? А голос коту был без надобности: он только посмотрит на деда – тот его на улицу выпустит, снова посмотрит – накормит или на руки возьмёт погладить.

Хватит, поцарствовал

Было интересно наблюдать за отношениями бабушки и деда. Бабуля была живчиком. Ей ничего не составляло за день переклеить обои, покрасить полы. Надевает комбинезон, берёт щетку и лезет на железную крышу – чистить и красить. Дед выходит во двор. Раздаётся известная песня про «никакого спокоя»… Бабушка молчит. Он уходит в дом, ложится. А через час появляется на крыше в таком же комбинезоне…

Дед быстро постарел, ослаб. Ходил в кроличьей жилетке. Особую беззащитность придавали ему очки с линзами +15. Идёт он из прихожей на кухню мимо русской печи. Пути метра три, не больше, а сзади бабушка. Спрашивает он её о чём-то. А та своим сухоньким кулачком его в спину тык: «Хватит, поцарствовал!» Дед в ответ: «Павловна, ты что?» И снова идут, как ни в чём не бывало.

В быту дед был неприхотлив. Всю жизнь носил «бобриковый пиджак» – полупальто из грубой шерсти с прорезными карманами под грудью – и гордился, что носит с парней. Несмотря на старость, пах парным молоком. Брился тщательно каждый день. Раньше – опасной бритвой, которую правил на австрийском ремне, позже – безопасной. Тогда только появились иностранные лезвия за рубль. «Нева» стоила дёшево, но и брила плохо. Подарок деду сделать было легко – купи хороших лезвий. Он берёг их, складывал в отдельный портсигар. Деда нет с 1990 года, а его использованные лезвия до сих пор хранятся.

Не любил он ходить по больницам. Как сейчас помню, я, девчонка-студентка, сижу в кабинете уролога Семёна Лазаревича Гурвича и решаю дедовы проб­лемы с его камнями в почках. Тот назначает что-то, мы лечим деда, и я снова иду к Семёну Лазаревичу. Так и лечили деда. Умер он от инсульта.

Теги: Общество

739

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.