Линия судьбы

07:01 — 18.08.2016

В День красного террора на Мочальном острове. 5 сентября 2008 года

В День красного террора на Мочальном острове. 5 сентября 2008 года

Автор фото: Фото из семейного альбома Фаворской

Линия судьбы

07:01 — 18.08.2016

«Линия жизни». Под таким названием выходят сборники воспоминаний детей «врагов народа» – членов общественной организации «Защита прав жертв политических репрессий». А в канун юбилея председателя этой организации Инги Фаворской мы вместе попытались проследить её линию судьбы.

Дочь «врага народа»

– Инга Михайловна, думаю, не случайно вы, пенсионерка, уже четверть века защищаете права репрессированных и пострадавших от репрессий…

– Конечно. Это мои товарищи по несчастью. Я ведь тоже дочь «врага народа». Мой отец учился вместе с сыном Троцкого, Львом, в Баумановском, может, даже дружил. За это в 36-м ему приписали участие в троцкистской группировке и сослали на Колыму. На нашей с сестрёнкой жизни, правда, это тогда никак не сказалось. Брак у родителей был гражданский, жили они к тому времени уже не вместе, косо на нас из ребят никто не смотрел, мама ничего не рассказывала. Ей-то, конечно, досталось – исключили из комсомола, пришлось искать другую работу. А мы росли обычными девчонками-октябрятами, пионерками, комсомолками и большими патриотками. К тому же после войны мама вышла замуж. Отчим нас любил как родных. Догадываться, что что-то не так, я стала лишь в 53-м, когда умер Сталин. Все в этот день плакали, а мама… радовалась… Меня это поразило…

– А когда вы узнали правду об отце?

– Когда анкету при поступлении в Горьковский университет заполняла. Вписала маму и отчима, а мне говорят: «Надо и отца». Тогда мама мне всё и рассказала. До третьего курса я, правда, об этом и не вспоминала. А вот когда меня, отличницу, на специализацию «Радиохимия» не взяли (предложили заниматься «открытой» химией), даже обида какая-то на отца появилась – всё, мол, из-за него. Впрочем, на моей дальнейшей карьере это никак не отразилось. Работа моя и в Ленинграде, и в Дзержинске, да и позже в Нижнем, всё равно требовала секретности. Конечно, не ко всему допускали, документы дольше оформляли, но как химик я всё же состоялась. Причём во многом благодаря любимому учителю профессору Разуваеву, тоже, кстати, по 58-й отсидевшему. В университете, правда, об этом предпочитали молчать. Да что Разуваев! Мы, «четыре «И» – Инга, Инна и две Ирины пять лет дружили, всем делились. А о том, что у троих отцы, как и мой, репрессированы, я только через много лет узнала.

Поведать вслух

– Вы как-то признались, что общественницей стали ещё в 1-м классе…

– Это когда меня старостой выбрали. Помню, сразу заважничала, чуть ли не учительницей себя возомнила, но она меня тут же по носу и щёлкнула. В общем, я вовремя поняла, что главное «на должности» не выше остальных себя считать, а помогать всем и во всём. Общественной работой я потом ещё много занималась. Но именно так: не командуя, а помогая.

– А как вы активисткой правозащитного движения стали?

– Да очень просто. В 90-е, после того, как закон Ельцина «О реабилитации жертв политических репрессий» вышел, приехала в Москву к сестре. А она уже членом «Мемориала» была и убедила меня оформить документы как пострадавшей от репрессий, да и самой в эту работу влиться. В память об отце. В Нижегородском районе общественная организация «Защита прав жертв политических репрессий» была, но в качестве «пострадавшей от репрессий» я никого не заинтересовала. Они тогда только самими репрессированными занимались. Но через несколько лет Конституционный суд признал и нас, несовершеннолетних детей «врагов народа», репрессированными и подлежащими реабилитации. Так что в 2000-м я уже с новыми документами в знакомую организацию пришла. На сей раз меня встретили по-другому, сразу на поминальный обед пригласили (было как раз 30 октября – наш День памяти). Я пришла, со всеми познакомилась, предложила свою помощь. А дальше всё как-то само собой завертелось, поехало. Вскоре меня в Совет ввели, потом председателем выбрали. Другие районы потихоньку к нам присоединились. В 2003-м наша организация стала городской, в 2005-м появилась областная. А я, так уж получилось, до сих пор и ту, и другую возглавляю.

– Чем вы занимаетесь?

– Сначала просто обходили людей и помогали им оформлять документы на реабилитацию. Конечно, эти документы нужны были в первую очередь для получения льгот. Но, думаю, встречали нас со слезами на глазах совсем не потому. Те, кто столько пережил, получили наконец возможность поднять голову, рассказать об этом вслух.

Потом начали контакты с городской администрацией, министерством социальной политики, Законодательным собранием налаживать. Внимания к нашей организации, равно как и средств на проведение мероприятий, явно недоставало. Следующим этапом стали выставки, конференции, издание книг о нижегородцах, попавших под молох репрессий. В этом нам очень помогла комиссия по восстановлению прав реабилитированных жертв политических репрессий при губернаторе. День памяти незаметно превратился в декаду, а теперь уже и в месячник. В общем, работы – непочатый край.

Остаточная порода

– Знаю, что для вас судьбы малолетних детей репрессированных родителей – это отдельная глава Чёрной книги Большого террора.

– А так оно и есть. Ведь мы, как написал Борис Слуцкий, «остаточная порода, щепки того древья, что вспыхнуло и сгорело в 37 году». Можно сказать, единственные живые свидетели. Вот почему я так трепетно отношусь к нашим «детским» сборникам «Линия жизни». Если эти книжки произведут на человека впечатление, он не только узнает что-то новое, но и дальше будет жить с чуть более открытыми глазами.

– Только вот самим героям сборников сегодня нелегко приходится.

– Это так. С принятием 122-го закона мы лишились целого ряда льгот. Хотя сейчас они были бы особенно нужны. Годы-то берут своё. Организации нашей тоже непросто выживать. Финансовое обеспечение исполнения законодательства о реабилитации всегда было проблемой № 1. В прошлом году, когда правительство «Концепцию государственной политики по увековечению памяти жертв политических репрессий» утвердило, мы, правда, духом воспряли, но… ненадолго. Дело в том, что реализация программы предполагается за счёт средств федерального и регио­нальных бюджетов в соответствии с их полномочиями и внебюджетных источников. А в нашем регионе уже больше 10 лет не могут найти деньги на памятник жертвам политических репрессий.

– День памяти жертв политических репрессий протоиерей Игорь Прекуп назвал одним из инструментов опамятования, без которого невозможно переосмыслить наше общее прошлое и понять настоящее.

– Лучше, пожалуй, и не скажешь. Вот если бы ещё этот день стал днём поистине всенародного опамятования… А пока, увы, его даже в календаре нет.

– В 85 уже хочется подвести итоги.

– Я считаю, что успела сделать немало. Уже одно то, что нашу организацию знают и в Москве, и в Петербурге, что у нас прекрасные контакты с «Мемориалом», музеем ГУЛАГа, центром Сахарова, дорогого стоит. А свою «линию жизни» я бы назвала дорогой к правде. Непростой и долгой.

Но мы всё равно надеемся на лучшее. Верим, и что памятник в Нижнем будет, и что репрессии наконец окончательно признают.

Споры-то по этому поводу до сих пор не утихают. Будто и не было «сидельцев» по 58-й (а также 171-й, 177-й), сломанных судеб, несчастных детей…

Теги: Общество

698

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.